— Тихо, взрослый мальчик, а распустил сопли как баба — одернул его старший. — Мы пока еще живы, а наша армия не поддастся ордам недочеловеков. Это только тактический маневр, мнимое бегство…

«Ничего себе тактика, бежать от Волги аж под Замостье, на территории, которые во все времена должны были принадлежать Рейху» — подумал Ганс.

— Попытаемся этой ночью. — Юрген поставил на карте отметку.

— Выйдем в десять, когда как следует стемнеет, пойдем по краю леса в сторону Майдана Островскего — он с трудом выговорил польское название. — Потом проберемся лесом под Крупе. Фронт проходит где-то за Красныставом. День переждем в лесу, а следующей ночью может быть доберемся до наших.

— Может быть — вздохнул Фредер. — А вдруг нет? Слишком много тут войск.

— Так и должно быть возле фронта — слова командира падали тяжело, словно отлитые из металла. — Если бы нас было больше, мы могли бы выполнять диверсионные операции…

Он замолчал и задул свечу.

В темноты стал слышен треск хвороста, ломающегося под тяжелыми сапогами красноармейцев. Из открытой вентиляции слышались их голоса. Ни один из беглецов не знал русского, но все они почуствовали скрытую угрозу в словах «еб твою мать». Где-то поблизости залаяла собака.

Фредер сжал в кулаке гранату. Командир, у которого совесть была отягощена больше других, сунул под язык капсулу с цианидом.

Шаги и голоса русских удалились. Они вздохнули с облегчением.

Якуб Вендрович вышиб подпорку. Ноги районного секретаря Польской рабочей партии задрыгались в воздухе. Из стянутого веревкой горла послышался последний хрип.

— Проклятье! — Якуб с омерзением сплюнул под ноги повешенного. — На один сорняк меньше.

— Коммунистов просто слишком много — заметил Семен. — Всех не убьешь.

— Но хотя бы некоторых. — Его приятель перебросил новую веревку через балку кирпичного цеха и из кучи запакованных как шпроты прихвостней новой власти вытащил следующего.