Я нарочно неторопливо закурил и простым, будничным тоном, как бы давая ему понять, что мне все уже ясно, спросил:

– Ну что, Горбушин, может быть, все сами расскажете? Зря вы запираетесь. Не тяните время.

Горбушин срывающимся голосом сказал:

– Что вам может быть известно? Никого я не сбивал, что я, пьяный? Это какая-то ошибка. Бред какой-то…

В его взволнованном тоне чувствовалась такая убежденность, что я невольно подумал: «Из «студента» наверняка бы получился незаурядный актер». Да, трудно признаться, что ты сбил человека. Я понимал, что в Горбушине сейчас происходит внутренняя борьба, но ощущение того, что он слишком уж уверенно держится для выбранной им позиции, не покидало меня. Так может вести себя человек, которому действительно ничего не известно о происшествии. Что это? Холодный расчет или умение собрать волю и разыграть весь этот спектакль? В том и другом случае добиться признания будет трудно, и рассчитывать на легкий успех с Горбушиным не приходится. Для того чтобы сбить его с прочно занятой позиции, мне было совершенно необходимо предъявить ему какое-нибудь веское, неопровержимое доказательство его вины.

– Пойдемте, Горбушин,– резко вставая с места, сказал я.

Парень испуганно посмотрел на меня:

– Куда вы меня ведете?… В тюрьму?

Не отвечая на его вопрос, я позвонил Скирде и попросил спуститься к дежурной машине. На автобазе, куда я доставил Горбушина, нас встретил начальник отдела эксплуатации, толстый пожилой мужчина в давно вышедшей из моды габардиновой кепке-восьмиклинке. Не обращая никакого внимания на Горбушина и на меня, он кинулся к Скирде.

– Товарищ лейтенант, узнали что? – высоким, бабьим голосом, так не гармонировавшим с его внешностью, спросил он.– Ведь я не из любопытства, это же пятно на весь коллектив, чепе. Коллектив у нас передовой, за прошлый год получили переходящее знамя. Что же теперь будет?