В результате истачал маленький газетный шедевр. Главный редактор, человек добрый настолько, что редакция жрала его поедом, не давясь отсутствующим хребтом, Вольдемар Томбу, тактично подчеркнул несколько строк:

- Вот вы пишете: ибо во многой мудрости много печали... Разве на самом деле это так? Вы правда так думаете?..

- Э... - замялся я. - Но вндь это, в общем, фраза известная, расхожая, так сказать... из классики.

Томбу помолчал. Спросить откуда не позволяло его положение. Насчет Экклезиаста я, по понятным причинам, акцентировать не стал. Склонность к цитирова нию Священного писания не могла быть поощрена органом ЦК комсомола, хоти бы и Эстонии.

- Ну, - мягко улыбнулся Томбу, - мы ведь с вами понимаем, что в общем это же не так?.. Давайте лучше напишем: "Ибо во многой мудрости много пищи для размышлений". Согласны? Вот, - добрым голосом заключил он.

Драли с тех пор меня многочисленные редакторы, как с сидоровой козы семь шкур, но и поныне пикантнейшим из воспоминаний остается первое сотрудничество с эстонской прессой: как редактор "Молодежки" отредактировал царя Соломона.

Да. Оптимизм - наш долг, сказал государственный канцлер.

Через месяц, поставив руку, я строчил, как швея-мотористка. В работе газетной и серьезной плуг ставится на разную глубину. Наука это нехитрая: как оперному певцу научиться снимать голос с диафрагмы, чтоб тихонько подвывать шлягер в микрофон. По мере практики голос, без микрофона, начинает "срываться с опоры", "качаться" - и оперному певцу хана. Писание на Бога и на газету - при формальном родстве - профессии принципиально разные, смешивание их дает питательную среду для графомании и алкоголизма.

Однако в штат меня ставить не торопились. Говорили комплименты, с ходу печатали все материалы, исправно выдавали гонорар, а вот насчет штата Томбу уклончиво успокаивал, просил обождать недельку. Шли месяцы.

Много лет спустя я узнал, что добрый и честный Томбу раз в неделю ходил в ЦК и устраивал тихий эстонский скандал.