Полгода. Слишком долго.

– Как в Питере?

– Сыро, – они улыбнулись друг-другу, только им понятному паролю.

Питер был их городом. Каменным кружевом, ведьминым хороводом пустых дворов, лопнувшим колоколом неба. Он убивал их с медлительностью пытки. Инга сходила с

ума от мигреней, Эдуард кашлял кровью. Но не отпускал, город-судьба, город-проклятье.

На перроне красноармейцы под выкрики старшины построились в линию вдоль вагонов, взяли винтовки на плечо. После долгих часов тряски в железной коробке вагона даже строевая разминка была им в радость.

– Ты покажешь, ради чего бросал меня на полгода?

Эдуард остановился. Взгляд у него был виноватый.

– Я не могу. Ты же знаешь, Инга, допуск…

Внутренне торжествуя, она достала из кармана и протянула ему новенькую красную книжицу. Внутри еще не выветрился запах свежей типографской краски. Но какая разница, если в графе «Звание» у них теперь написано одно и то же.

Лицо Эдуарда стало задумчивым.

– Поздравляю с повышением, – сказал он.

Удостоверение СМЕРЧевца кружилось в его тонких пальцах, волшебным образом перепрыгивая между костяшками.

У него были удивительные руки. Такие подошли бы врачу, музыканту или фокуснику. Ингу до сих удивляла таившаяся в них сила. И то, что они одинаково хорошо умели врачевать, играть на пианино или показывать маленькие ненастоящие чудеса.

За большими настоящими чудесами эти руки охотились, сжимая рукоять «маузера» и красное удостоверение с черными буквами СЧ.

Петербург, 1919 (десять лет назад)

Когда Ингу Трофимову впервые привели в красное здание на Литейном, она пыталась дознаться, что значат буквы. СЧ. В ту пору ей было не занимать нахальства.

Чернобровая девица в красной косынке, она была выше всех, кто встречался ей в

пахнущих сырой бумагой коридорах. Двое сопровождавших ее матросов едва доставали ей до подбородка.

Им навстречу выкатился маленький толстый человек с розовой плешью и острой бородкой. При виде его матросы аж закаменели, вытянувшись во фрунт.