Мебели в большинстве комнат не было, но многие несли следы недавнего проживания: сломанные трубки для гашиша, рваные спальные мешки, пустые упаковки из-под благовоний. Мистер Чаттерджи позволяет путешественникам, привлекающим его сексуально — и мужчинам, и женщинам, — жить в его доме порой по нескольку месяцев, так что прогулка по комнатам превращается в историческое турне по американской альтернативной субкультуре. Росписи демонстрируют целый спектр проблем, занимавших умы, — тут и Вьетнам, и «Секс Пистоле», и движение суфражисток, и нехватка жилья в Великобритании, а еще ряд личных посланий типа: «Кен Финкель, будь добр связаться со мной в ам. пред. в Бангкоке… С любовью, Руфь». В одной из комнат замысловатая фреска изображает Фарру Фосетт, сидящую на коленях тибетского демона и сжимающую ладонью его узловатый фаллос. Все это оставляет впечатление знакомства с упадочнической, маразматической шпаной. Родная среда Элиота. Поначалу туры его забавляли, но мало-помалу опротивели ему, навевая тоску, так что он все чаще и чаще проводил время на балконе, выходящем на общий с соседями двор, слушая пение неварских женщин за работой или читая книги из библиотеки мистера Чаттерджи. Одна из этих книг называлась «Карверсвилльский Ужас».
«Леденящий кровь, истошный…» — заявляла «Нью-Йорк таймс» на обложке книги; «…неотступный Ужас…» — подхватывал Стивен Кинг; «…захватывающий, повергающий в оцепенение, отшибающий разум…» фонтанировал журнал «Пипл». Чуть пониже Элиот аккуратными печатными буковками дописал собственную рецензию: «…дерьма кусок…» Текст, написанный в расчете на полуграмотного читателя, являл собой литературную версию якобы реальных событий, разыгравшихся с семейством Уиткомб, пытавшимся в шестидесятых восстановить особняк Кузино.