Под вечер Микаэла спустилась во двор. Элиот пытался поговорить с ней, убедить покинуть дом, но девушка велела ему держаться подальше и поспешно ретировалась в свою комнату. А часов в пять появилась пылающая женщина, парившая в паре футов над бетоном двора. Солнечные лучи освещали уже лишь верхнюю треть колодца, и пламенный силуэт с полыхающим вокруг головы костром волос обрамляла кобальтовая синева теней. Ее красота буквально ослепила Элиота, перебравшего обезболивающего; будь Эме галлюцинацией, для него она навечно вошла бы в десятку первых красавиц света. Но даже умом понимая, что Эме отнюдь не мираж, Элиот чересчур ошалел от лекарств, чтобы ощущать в ней угрозу. Хихикнув, он бросил в нее глиняным черепком. Тут же сжавшись в лучезарную точку, Эме исчезла, и лишь тогда до Элиота дошло, насколько безрассудно он себя повел. Он принял еще дозу амфетамина, прогоняя эйфорию, и проделал упражнения на растяжку, чтобы разогреть одеревеневшие мышцы и избавиться от теснения в груди.

Когда полумрак поглотил вечерние тени, праздничные толпы вышли на улицы, и вдали зазвучали барабаны и кимвалы. Элиот почувствовал себя совсем отрезанным от города, от праздника. В душе всколыхнулся страх. Даже присутствие лха, почти незаметного в тени под стеной, не могло его ободрить. В сумерках Эме Кузино спустилась во двор и воззрилась на Элиота, остановившись футах в двадцати от него. На сей раз у него не возникло желания смеяться или швыряться камнями. С этого расстояния он прекрасно разглядел, что в ее глазах нет ни белков, ни радужных оболочек, ни зрачков — лишь непроглядная тьма. Они то казались выпуклыми головками черных болтов, ввинченных ей в глазницы, то вдруг отступали во тьму, в пещеру под горой, где нечто дожидается неосторожных путников, дабы обучить их адским радостям. Элиот бочком двинулся в сторону двери, но Эме развернулась, поднялась по лестнице на второй этаж и пошла по коридору к комнате Микаэлы.