Все замерли, наблюдая в иллюминаторы разбег аэроплана. Публика изо всех сил старалась выглядеть привыкшей к подобным полетам. Однако, как только пейзаж за окнами начал менять привычный масштаб, все, не выдержав, загалдели и прилипли к иллюминаторам.

После взлета стюард в белом кителе пригласил всех в хвост самолета — в изюминку лайнера — ресторан. Плевать мне на пассажиров, нормандские устрицы и старую Клико в меню. Я сидел в уголке ресторанного зала, рассеянно наблюдая за публикой. Угрюмый датчанин в попытках произвести впечатление на свою желтушную даму возвращал официанту уже третью бутылку фалангины. Он нюхал и кривился от вина. Правда, было очевидно, что про фалангину он узнал только что, из меню. Я себя поймал на мысли, что нормальному человеку мои наблюдения могут показаться снобизмом, жлобством и придурью.

Инженера Сойфера я узнал сразу. Прижимая к груди свою шкатулку, он занял самое почетное место в зале. Удивительная личность. Серый, массового пошива костюм, очки с залапанными стеклами. Старые, давно не чищенные туфли. На руке «ролекс», усыпанный бриллиантами. Живет в однокомнатной квартире в Кицканах. Купил дочке имение в Ницце. Автор сотен работ, меняющих все прежние воззрения на оптику. Украл изобретение у своего аспиранта и сейчас, в шкатулке, тащит его на продажу за океан. Хотя, кому оно нужно?

– Извините, у вас место свободно за столом? Извините, но все кругом занято…

Ей, наверное, лет двадцать пять, смешные веснушки вокруг носа. Небесно-голубые глаза. Судя по фигуре — итальянка.

– Да, конечно, я буду только благодарен, если вы разделите моё одиночество.

Её звали Соня, она летела к своему жениху в Аргентину. Он там управлял чайными плантациями Италии. Она доверительно сообщила мне, что повар здесь из Калабрии, и что надо обязательно попробовать суп из мидий, а вот прецемоло прямо из Салерно привозят, и что если попросить, то в пасту, для своих, положат не обычную сушеную петрушку, а именно то, что надо. Потом я узнал, что дуче присоединил Эфиопию совсем без кровопролития, а на последней уборке хлеба, он, такой милый, сам стоял у молотилки и…