Он потом сам себе удивлялся — почему вдруг серьезные мысли пропадают куда-то? Армине положила ему на тарелку салат. — Ты хочешь сказать, что ты рад? Павлыш понял, что ведет себя глупо. Оснований для радости не было. Он оказался в той, несчастливой смене, которая, возможно, присутствовала при конце полета — громадного, векового порыва человечества, провалившегося в нескольких шагах от цели. — Проклятый Домбровский, — сказал Павлыш. — Не знаю, когда ты притворяешься — сейчас или раньше, — вздохнула Армине. — Но в самом деле это трагедия. Я всегда думала, что побываю на звездах. Я думала, что буду еще не старая, когда выйду из кабины на планете другого мира. Представляешь — сколько лет и усилий! И все впустую. — Не впустую! — сказал Павлыш. — К тому же меня можно понять. Я фаталист. — То есть? — Если я бессилен, то не буду биться лбом о стену. Я думаю о том, что в моей власти. — А что в твоей власти? — Надо искать утешение. Да, полет прекратится, но ведь мы будем все вместе, все вместе полетим обратно. А потом, когда восстановится связь, может, окажется, что тревога была ложной, и корабль снова полетит к звездам. — Нет, — сказала Армине. — Почему? — Мы уже посчитали, что торможение, разворот и переход на обратный курс съест все ресурсы корабля. Ведь «Антей» рассчитан на один полет. Через какое-то время придется его остановить. Павлыш кивнул и принялся за чай. Не мог же он признаться Армине, черные брови которой трагически сломались над переносицей, что не ощущает трагедии. Главное, что Гражина остается на «Антее». Два месяца, три месяца… там видно будет. — Что-нибудь придумаем, — сказал Павлыш к удивлению Армине. — Жаль только, Макис не прилетел. Мы с ним с первого курса дружим.

13

На следующий день жизнь корабля текла обычно, как освящено традициями. Помощник капитана-2 вызвал к себе Павлыша, Джонсона, еще одного стажера-биоэлектроника. Павлыш знал, зачем. Помощник, человек молчаливый, даже мрачный, провел их в каптерку. Выдал по пульверизатору с клеем.