Он вел себя вполне пристойно, пока мы совершали последовательные броски через каждую из шести зон дальности. Но когда вам остался седьмой — и надо признаться, самый нудный — переход уже не на пространственных, а на планетарных двигателях. Грог начал приставать к командиру, уговаривая его сделать последний, очень маленький подпространственный бросок. Феврие доброжелательно просматривал его расчеты, хвалил их точность — и складывал перфокарты этих расчетов в жестянку из-под плавленных сырков. А наш старенький «Молинель» продолжал плестись на планетарных.

Мы беззлобно посмеивались, зная осторожность Феврие, а Грог чуть не плакал, высчитывая, как велика точность выхода из подпространства на малом броске. Точность, действительно, получалась умопомрачающая. Но Феврие слишком хорошо знал, что иногда пространство и время, сговорившись, выкидывают с кораблем совершенно невероятные штуки, как это было с Бустаманте, который на выходе очутился в полутора парсеках от расчетной точки. Он сделал пять последовательных бросков, и каждый раз ошибался чуть не на два парсека. Хотел бросить летать, но вовремя одумался, и правильно сделал, потому что после этого он не ошибся уже ни разу в жизни.

Но вот, наконец, наш «Молинель» обошел Темиру по экватору и сел километрах в пятидесяти от линии терминатора, вцепившись всеми своими крепежными лапами в единственный обнаженный участок бурой темирянской почвы. Вся остальная поверхность была затянута плотнейшим темно-зеленым покровом. Как мы рассмотрели, это был лес, чаща невысоких раскидистых деревьев, причем ветви их так тесно переплетались на высоте трех-четырех метров от поверхности, что по их настилу можно было бы ходить. А зелень вся пряталась как раз между землей и частым переплетением этих голых сверху сучьев, что было неудивительно, потому что на однотеневках всегда дуют такие ветры, которые унесли бы всю листву, не будь она прикрыта сверху каркасом из сучьев. О том, чтобы пробираться сквозь такие джунгли, не могло быть и речи — их надо было просто резать струей плазмы.