Весна навалилась внезапно и сразу, как орда степняков. Сугробы оплывали на глазах, истекая прозрачными ручьями. Зимовавшие в лесах птицы запели сперва робко, потом все смелее и смелее. Встречный ветер нес неповторимый запах весны, и этот аромат заставлял сердце радостно биться в предвкушении чего-то светлого и радостного. Если зима не будет больше пытаться вернуться, зацепиться своими ледяными когтями за промерзшую землю, пусть всего на день-другой, но задержаться, то через седмицу под теплыми лучами пробудившегося от зимнего равнодушия солнца покажется глазу людскому новорожденная светло-зеленая трава, пробивающаяся сквозь пожухшие, истлевшие прошлогодние стебли, робко вылезут подснежники…

Тракт развезло, и быстро ехать не очень-то получалось. Руслан нетерпеливо кусал губы, смотрел вдаль, будто теплые южные земли, где угнездился летающий тать, уже вон за тем холмом. Раны почти не тревожили, и прежний боевой задор вернулся к богатырю. С Милой же творилось что-то непонятное: после той истории в корчме она больше не пыталась упрямо спорить, отстаивая свою детскую мечту стать женой-воительницей, а все больше молчала, думая о чем-то своем и время от времени одаривая Руслана печальным взглядом своих огромных васильковых глаз. Руслан же испытывал странные чувства: то ему хотелось поскорее избавиться от этой обузы и во весь опор мчаться на поиски Черноморда, то казалось, что солнечный свет померкнет, как только он расстанется с этой девчонкой, выходившей его после страшных ран…

Теперь они ехали по населенным землям. Вдоль тракта то и дело мелькали селения, ночевать под открытым небом пришлось всего единожды: Руслан тогда не спал всю ночь, согревая Милу своим теплом и скрежеща зубами от ни с того, ни с сего разболевшихся ран. С той ночи и начались странные печальные взгляды Милы, бередящие душу богатыря. К вечеру следующего дня он валился с коня, и на первом же попавшемся постоялом дворе завалился спать, не спрося ни еды, ни питья…