«Пенный Змей» вздыбился, гик развернуло поперек палубы, а Морской Мечтатель оказался у него на пути. Ветер дул шквальный; я был полностью поглощен маневром, и не вскрикни брат, когда он получил удар, я бы, наверное, и не заметил, что он упал в море. О бедный мой брат, — простонал Хоннинскрю. — Поняв, что случилось, я прыгнул за борт, но, наверное, не смог бы спасти брата, если бы не следы крови на воде. Нырнув, я успел подхватить его бесчувственное тело и всплыть на поверхность. Лишь втащив Морского Мечтателя на палубу «Пенного Змея», я смог осмотреть его рану — и ужаснулся. Мне показалось, что удар вмял его глаза в голову. Я едва не обезумел, хотя безумием была вся эта затея. Как мы вернулись в порт — не помню, в себя я пришел уже на берегу. Целитель заставил меня выслушать его, и я с облегчением узнал, что брат жив и не лишился зрения. Удар по лицу самим гиком, наверное, уложил бы его на месте, но, к счастью, брата задело натянутым вдоль гика тросом, что в какой-то мере смягчило травму.

И вновь Хоннинскрю погрузился в молчание.

Ковенант не проронил ни слова. Он не обладал достаточной силой духа, чтобы спокойно выслушивать подобные исповеди, но Хоннинскрю был Великаном. И другом. С той давней встречи с Мореходом Идущим-За-Пеной Ковенант не мог закрыть свое сердце перед Великаном. И сейчас, раздавленный и удрученный, он просто молчал, давая Хоннинскрю возможность выговориться.

Через несколько мгновений капитан тягостно вздохнул.

— У Великанов не принято наказывать за безрассудство, — промолвил он — и я не был наказан, хотя принял бы справедливую кару с радостью. Ну а Трос-Морской Мечтатель был Великаном из Великанов, и он не винил меня за глупость, изменившую всю его жизнь. Он забыл о моей оплошности, но я, — голос Хоннинскрю посуровел, — я все помню. Помню о своей вине. И хоть я тоже Великан, эта история не радует меня.