— Давно ли он уехал?

— С утра. До завтрака еще. Вы желаете подождать его?

Анна покачала головой и поставила чашку на стол:

— Нет, моя дорогая. Я пришла к вам, хоть и хотела расспросить вашего брата. Признаюсь вам честно, в моем доме, в последнее время, слишком уныло. Хочется общения, а его нет.

— Да, одиноко вам. Старший сын где, не знаете?

— Нет. Уехал куда-то. Говорил, что поедет на фронт, а там и в Германию. Германия его, видите ли, привлекает. И что он в ней видит хорошего? — Анна сказала это с таким презрением, словно сама не была наполовину немкой и не прожила большую часть жизни в Берлине, — хотел съездить к родственникам отца, пусть будет ему земля пухом, узнать о праве наследия, а там и делами заняться. Весь пойдет в своего деда, точно вам говорю! Писать обещал, но так ни одной весточки от него вот уже год как не дождусь.

— Сколько же ему? — поинтересовалась Елизавета.

— Вот-вот будет двадцать один. Он еще совсем молод. Я уж отговаривала его, говорила потерпеть хотя бы до следующего года, так нет. Вбил себе в голову, что будет лучше и для него и для меня с Тоником. Весь в отца, мда.

Елизавета не стала уточнять в какого именно отца, но предположила, что в настоящего, а в Бориса Левинсона. Тот был человеком хоть и рискованным, но до не возможности любил домашний уют.

— А что мы всё о вашем старшеньком? — спросила Елизавета, подливая еще чаю в обе чашки, — как там Тоник поживает? Вы хоть снарядите его к нам. Феофан рад будет, он детей любит. Да и я его пирожными и леденцами угощу. Ефим у нас игрушки из дерева вырезать умеет.

— А, что, и приведу! — сказала Анна, — вот соберусь завтра и обязательно приведу. Врачи говорят, что ему свежий воздух необходим и общение со сверстниками. Только где же их, сверстников-то найдешь? Все одно в революцию лезут. Сейчас только из пеленок вылезши, сразу за оружие хватаются!