Он сумасшедший! - билось в голове. - они оба сумасшедшие, бармен соучастник... это банда... никто не найдет, вокруг одни заводы... сумасшедшие, господи, как убежать!

Буравчики глаз, следящие за ним, казались дырками в бездну.

"Что я вам сделал?"

Он спросил бы, если б мог. Но вода неумолимо поднималась, утопив нэцке и покачивая на поблескивающей поверхности целый теннисный шарик, а с губ срывался хрип. И было уже совершенно неважно, что он сделал убийце...

Он вскинул глаза.

Девица в блестяще-черном стояла за спиной маньяка - там, где, по идее, не было ни двери, ни арки. Глаза ее в полумраке казались темными провалами на неподвижной маске лица. И только губы - тоже черные - плясали, проговаривая неслышимые слова. Почему-то ему показалось необыкновенно важным разобрать, услышать, понять; словно сумасшедшая девчонка знала тайну спасения. Он весь подался навстречу, забыв на мгновение о боли, страхе, о самой смерти, и скорее угадал, чем понял:

– Цвет... вспомни цвет...

Удушающая темь наползала клочьями, тускло блестели в поднимающейся воде отражения грязных ламп. И в этот миг он отчаянно захотел поверить, что все только сон, и так просто вырваться, стоит лишь вспомнить... цвет?

Вспомнить цвет. Какая ерунда!

Он подумал о Лене, и с ужасом понял, что ее лицо похоже на черно-белый снимок в плохом качестве. Ее глаза расплывались на мутной фотографии, и он никак не мог вспомнить, какого они цвета? Зеленые? Голубые?

Цвет был только названием, только словом, напечатанным черными буквами на серой газетной бумаге.

Он принялся лихорадочно перебирать воспоминания, не сознавая, что его тело в поднимающейся воде обмякло, глаза закатились, а черты лица заострились и застыли. Он мучительно представлял себе цветной мир и не мог его вообразить. Не мог!

Школа? Первое сентября - он всегда считал этот праздник глупым. Демонстрации, какие-то бестолковые праздники, пыльные кресла актового зала... какого они были цвета? Красные? Синие?