Работа - длинная комната, перегороженная кульманами, дурацкие цветы в горшках на подоконниках, окна выходят на крыши цехов - бесконечный серый ряд одинаково грязных крыш. Цветы должны быть зелеными. Должны - но в памяти они опять серы и размыты, как небрежный карандашный эскиз.

Почему он сидел в этой комнате столько лет и даже не пытался найти другую работу? Почему он тупо здоровался с этими серыми людьми, вяло вычерчивал бесконечные кривые острым черным карандашом по серой кальке и гордился умением обвести контур жирной идеально черной линией?

Черной!

На грани сознания он чувствовал, как утекают секунды.

Лена? Ведь любил же он ее... наверное. Она была тихой мышкой среди девчонок, вечно терлась по углам и читала тяжелые книги в черных обложках. Она показалась ему... возможной женой - это самое верное. Он не мог представить, как подошел бы к любой другой, яркой, смешливой... цветной. Жена - это был один из признаков нормальной, правильной жизни, монохромной жизни, в которой все катится по раз и навсегда проложенным рельсам. Кажется, она сразу согласилась, когда он сделал предложение... он не помнит, как делал предложение. Господи, как все забывается, как заносится серым песком времени! Свадьба... ряд серых упившихся лиц вдоль длинного стола, полусъеденный салат в миске молочно-белого стекла, графин с пупырчатой полоской по боку...

О чем они говорили, ведь говорили же они о чем-нибудь кроме будущей работы и семейного бюджета?

Они никогда не говорили про детей, неожиданно вспомнил он. Казалось само собой разумеющимся, что не до того, что и так денег в обрез, что квартирка мала, и Лене невозможно бросить работу на целых три года, а за три года и квалификация уже не та, и неизвестно...

Монохром.

Он не замечал, что по лицу его ползут дорожки едких слез. Цвет крошился под пальцами, цвет ускользал в тень, превращаясь не в свою противоположность, а в свое отсутствие. Цвет, цветы... какие цветы любит Лена? Он не помнил. Он не помнил, когда дарил ей цветы, не помнил, когда вообще стоял возле прилавка с пестрыми букетами. Жизнь текла мимо во всем многоцветьи, а он остался за жирной монохромной чертой и умер незаметно даже для себя...