– Программа готова, – отозвался мелодичный голос компьютера, и двери голодека открылись.

Его встретил шум и дым. Радостные голоса были приятны, чего нельзя было сказать о дыме. Дым был неотъемлемой частью иллюзии земного бара двадцатого века, и создатели голодека давным-давно нашли средства воссоздавать дымную атмосферу, не выпуская в воздух вредных веществ. Всё же Райкер не мог понять, почему в то время люди систематически наполняли себе лёгкие вонючим дымом и считали это признаком утончённости.

Он вошёл в тесный, заставленный столами бар, и множество приветливых лиц обернулось к нему. Встреченный радостными окликами и аплодисментами, он прошёл к роялю.

– Вилли… Ну-ка, дай по клавишам, Вилли… – Хриплый голос принадлежал старому негру с седой шевелюрой.

– Они гораздо охотнее послушали бы тебя, Стампи, – улыбнулся в ответ Вилл. – Мне до тебя далеко.

– Нет уж. Давай ты, старина.

Райкер сел за рояль, задержал пальцы над клавиатурой, впитывая атмосферу, вживаясь в неё. Именно здесь и зародился блюз, и теперь он был частью этой энергии и радостного возбуждения, этого уникального творчества, царившего на юге Соединённых Штатов в начале двадцатого столетия.

Он коснулся пальцами клавиш, и посетители разом смолкли. Райкер заиграл медленно, мягко, позволяя музыке подниматься изнутри, ничего не меняя, просто отдаваясь ей. Его боль и беспокойство становились частью этой музыки, покидали его, переходя в атмосферу маленького заштатного бара в Мемфисе. Слушатели впитывали музыку, ощущали волну чувств, принимали её и откликались, пока не осталось лишь единое, всеобъемлющее чувство, музыка и боль, музыка и тоска, музыка и стремление, сливающиеся воедино…

– Капитан коммандеру Райкеру.

Холодный, чёткий голос ворвался в голодек, и Райкер открыл глаза. Резкое пробуждение, вторжение внешнего мира в фантазию – цена, которую приходилось платить служившим на «Энтерпрайзе».