- А твоя мать?

- Мать всегда утверждала, что она чистокровная китаянка.

- Однако?

- Но, по всей вероятности, она была китаянкой только наполовину. И наверно - наполовину японкой. - Николас пожал плечами. - Я в этом не уверен. Просто мама мыслила как японка. - Он улыбнулся. - Как бы там ни было, мне приятно думать, что в ней текла кровь таких разных, враждебных друг другу народов это очень романтично и таинственно.

- А ты любишь тайны?

Николас следил за изгибом ее темных локонов, упавших на щеку.

- Да. В каком-то смысле.

- Но вообще-то у тебя европейские черты лица.

- Да, внешне я пошел в полковника. - Николас запрокинул голову, и его волосы успели коснуться пальцев Жюстины, прежде чем она отдернула руку. Он всмотрелся в пятна света на потолке. - Но внутри я устроен по-другому, я похож на свою мать.

Док Дирфорт никогда не ждал от лета ничего хорошего. "Странно, - думал он, - ведь как раз летом больше всего работы". Он не уставал поражаться летнему наплыву курортников - целый район Восточного Манхэттена стягивался сюда из года в год, словно стая диких гусей.

Впрочем, Док Дирфорт слабо представлял себе современный Манхэттен: вот уже пять лет он не показывался в этом сумасшедшем доме, да и прежде только изредка навещал своего друга Нейта Граумана, главного патологоанатома Нью-Йорка.

Дирфорту нравилось жить и работать в этом прибрежном городке. Две дочери время от времени приезжали к нему в Уэст-Бэй-Бридж со своими семьями. Жена Дирфорта умерла от лейкемии больше десяти лет назад, и в память о ней осталась только пожелтевшая фотография. Занимаясь обычной врачебной практикой, Док Дирфорт исполнял обязанности патологоанатома в клинике Фаулера. Его ценили за усердие и находчивость, и Фаулер предлагал ему место окружного патологоанатома. Однако Дирфорт был вполне доволен своим нынешним положением. Здесь у него было много добрых друзей, и, самое главное, он обрел самого себя.