— Канализация постоянно засоряется. Я всегда сам готовлю себе завтрак. Мне кажется, так куда гигиеничнее. Мокта очень милый парень, но эта угрюмая задница, директриса, загоняет его до смерти. Она немка; ее, видимо, наняли на эту работу лишь потому, что она говорит по-арабски и по-французски. Если заканчиваются полотенца, они гоняют за ними Мокту в главное здание. Как обстоят дела с вашей книгой?

— Я написал двадцать страниц. Не так много, как я привык, но мне грех жаловаться. — Ингхэм почувствовал благодарность к Адамсу за его интерес. Он пришел к выводу, что Адамс не мог быть ни писателем, ни журналистом. Он так и не понял, чем же тот занимается, кроме того, что понемногу учит русский язык. Может, он вообще ничего не делает? Конечно, такое вполне возможно.

— Наверное, трудно писать, если все время думать, что в любой момент придется бросить, — посочувствовал Адамс.

— Меня это не слишком беспокоит, — ответил Ингхэм, подливая Адамсу скотч и предлагая на закуску крекер и сыр. Бунгало начинало казаться все более уютным. Рассеянные лучи солнца, проникавшие сквозь полуопущенные бледно-голубые жалюзи, отражались на белых стенах. Ингхэм подумал, что им с Джоном понадобилось бы не более десяти дней, чтобы написать сценарий. Джон знал в Тунисе нужных людей, которые могли бы помочь им найти нескольких статистов. Джон не хотел снимать в фильме профессионалов.

Он и Адамс пребывали в отличном настроении, когда усаживались в его машину, чтобы отправиться в «Ше Мелик» пообедать. Терраса оказалась пока наполовину пустой и не слишком шумной. Кто-то настраивал гитару, кто-то за дальним столиком лениво наигрывал на флейте.

Адамс рассказывал о своей дочери Каролине, живущей в Тулсе. Ее мужа, инженера, едва не отправили во Вьетнам, он находился как бы в запасе на гражданской службе.