Пала потер глаза. Темного Зверя забили, забросали факелами, растоптали, навалившись всем городом, задавили собственным отчаянием и ужасом. Солнечная так и не пришла – что же, обошлись без нее. Вот только на верхней окраине никто теперь не живет, и ползет оттуда в город темный страх… Много людей тогда погибло, слишком много. Охотники почти все ушли из лесов, остались лишь самые упрямые, но они впустую бродят по старым тропам. И двери храма с тех пор закрыты по ночам, не мелькает в темноте огонек, и если вдруг станет больно и страшно – не отнести боль и страх Солнечной Деве, не найти утешения… Да и не спешат теперь люди к Солнечной. Хмуро отворачиваются от Горы, висящей над городом. Плюют вслед отощавшим жрецам.

А Виль с той дымной ночи все рвется подняться на Гору. Солнечную Деву увидеть. Спросить, почему от Зверя свой народ не спасла. Чистая душа Виль, глупая душа, с детства в Солнечную влюблен…

Пала припал к пиву, и Виль шумно вздохнул.

– Жрецы говорят – мы все под взглядом Солнечной ходим, даже самой лютой зимой тепло ее взгляда на наших щеках. А я вот не чувствую. А ты, Пала, чувствуешь?

– Виль, так это же праведники. А мы с тобой что? Ты суетишься, мечешься, я в кабаке целыми днями сижу. На нас Дева если и посмотрит, так сразу отвернется.

– Нет, Пала, что-то здесь не так… Я вот отца спросил. А он и говорит – раньше чувствовал, а теперь, мол, – старый стал, кожа загрубела, ум затупился – не чую. Я так думаю, неспроста это…

Пала пожал плечом, но Виль не успокаивался:

– Раньше жрецы к Солнечной дважды в год поднимались, подарки относили. Дед рассказывал – когда из болот двуголовы полезли, она сама к нам спустилась – и отогнала… – Виль задумчиво прицокнул языком. – Неправильно это – дорога на гору есть, а никто по ней не ходит. Пала… Мы же тогда почти до конца поднялись.

– Да я помню.

– А я вот – не помню почти ничего…