Я показал на одно из деревьев.

— Этого помню. Я ему много раз отдавал письма. А второго не знаю. Он уже здесь стоял, когда я въехал в новую квартиру.

— Он был моим другом.

— Наверное, служил начальником отделения, да?

— Совершенно верно.

— Вам не бывает голодно или холодно?

— Ощущения эти со временем как-то слабеют, — ответил он. Его лицо ничего не выражало. Я заметил, что все, кого превращают в саженцы, быстро теряют способность выражать какие-либо чувства.

— Мне кажется, я уже становлюсь растением. He только из-за своего состояния, но и из-за того, как я стал ко всему относиться. Сначала я расстраивался и грустил, а сейчас ко всему равнодушен. Вначале меня мучил голод, но процесс вегетации идет гораздо быстрее, если ты не ешь. — Он смотрел на меня потухшим взором. По-видимому, ему хотелось побыстрее стать деревом.

— Ходят слухи, что людям с радикальными взглядами, прежде чем высадить, делают лоботомию, операцию на мозге. Но мне ничего такого не делали, хотя все равно через месяц я уже ни на кого не злился. — Он посмотрел на мои часы. — Вам лучше идти. Сейчас приедет грузовик за почтой.

— Да, мне пора, — согласился я, но не уходил, а все тянул время.

— Никого из ваших близких не сделали саженцем? — спросил он.

Задетый за самое больное, я посмотрел ему в глаза и медленно кивнул.

— Сделали… Мою жену.

— Хм-м… Жену… — Он взглянул на меня с некоторым интересом. — Я подозревал нечто подобное, Иначе вы бы со мной не заговорили. И что же ваша жена совершила?

— Это случилось на тайной встрече домохозяек. Жена пожаловалась на высокие цены. Это еще полбеды, но она начала критиковать правительство. Я стал более или менее известным писателем, ну, и жена, видимо, решила, что ей дозволено больше других. Кто-то из женщин донес на нее. Ее высадили у дороги, ведущей от вокзала к дому заседаний, неподалеку от хозяйственного магазина.