Вопреки внутреннему голосу, взывавшему: «Не ходи!», я повернул за угол и быстро пошел по улице.

Моя жена стояла у дороги рядом с магазином хозяйственных товаров. Казалось, ноги лишь по щиколотку погружены в почву. Ничего не выражающие глаза смотрели прямо вперед. Лицо бледное, почти не изменилось. Хотя два дня тому назад щеки ее не казались такими впалыми. Двое фабричных рабочих проходили мимо. Один из них показал на мою жену и отпустил какую-то скабрезную шутку. Оба они загоготали. Я подошел к жене и почти крикнул ей на ухо:

— Мичико!

Она посмотрела на меня. К лицу прилила кровь, щеки порозовели. Она провела рукой по спутанным волосам.

— Ты опять пришел? He надо. Это ни к чему.

— Я не могу не приходить.

Из хозяйственного магазина вышла хозяйка. He заметив меня, она с безразличным видом скрылась за дверями. Я был благодарен. Ее «невнимательность» была кстати.

— Как ты себя чувствуешь? Ты привыкаешь?

Собрав все свое мужество, жена изобразила на лице улыбку и ответила:

— Да. Я уже привыкла.

— Прошлой ночью был дождь, тебе не было холодно?

— He беспокойся, — ответила она, не отводя от меня взгляда, — я почти ничего не чувствую.

— Когда я думаю о тебе, то не могу спать. — Я опустил голову. — Ты все время стоишь здесь одна, под открытым небом. Прошлой ночью я даже хотел принести тебе зонтик.

— Пожалуйста, не надо ничего мне приносить. Это все ни к чему.

По улице проехал большой грузовик. Легкая пыль осела на лицо и плечи моей жены, но она никак не прореагировала.

— Стоять — не так уж и плохо, — говорила она с наигранной легкостью в голосе, стараясь меня успокоить.

Я заметил едва уловимую перемену в голосе жены. Казалось слова, произносимые ею, потеряли живость и нежность, а интонации стали однообразнее. Наблюдать со стороны, как из нее уходит жизнь, было невыносимо, поскольку я прекрасно помнил ее живость, теплоту и нежность.