Он очень напоминал ребенка, который просит о чем-то, готовый вот-вот расплакаться, предчувствуя возможный отказ.

Старик повторил:

— Нет.

— У нас есть подарки, — заговорил Роэн, — много всяких вещей для вашего народа. Нам ничего не нужно. Мы пришли как друзья.

Старик вскинул голову и засмеялся, и смех его был полон сарказма:

— Друзья! Конна был моим другом. В моем доме, как мой родной сын, жил Конна, мой друг!

Он что-то выкрикнул на своем грубом языке, и Конвей понял, что это проклятие, и понял, что Конна — имя его отца. Оказалось, что на Искаре отца не забыли.

Он вдруг рассердился, рассердился так страшно, как с ним никогда еще не бывало. За городом, стоит только протянуть руку, лежит озеро, и ничто, ни их копья, ни сама смерть не остановят его. Он шагнул вперед, под самую стену, и посмотрел на старика такими же черными и злобными, как у того, глазами:

— Мы ничего об этом Конне не знаем, — сказал он. — Мы пришли с миром. Но если вы хотите войны, мы будем воевать. Если вы убьете нас, придут другие — много других. Наш корабль огромен и ужасен. Один его выстрел может уничтожить весь ваш город. Вы впустите нас, или мы будем вынуждены…

Через несколько мгновений его собеседник спросил:

— Как твое имя?

— Рэнд, — сказал Конвей.

— Рэнд, — тихо повторил старик. — Рэнд.

Он немного помолчал, опустив подбородок на грудь. Глаза его затуманились, и он не смотрел больше на Конвея. Внезапно он повернулся и отдал приказание на своем языке. Потом, обращаясь к землянам, заорал:

— Входите!

Большие каменные створки ворот разъехались. Конвей вернулся назад, к своим. И Эсмонд, и Роэн были в ярости.

— Кто дал вам право, — начал Роэн, но Эсмонд, волнуясь, его перебил:

— Вы не должны были им угрожать! Дальнейший мирный разговор убедил бы их!