— Все, Рома, принимай работу. Мы свое дело сделали, — прогудел Васек, один из относительно молодых слесарей.

Молод он был лишь относительно официального пенсионного возраста — то есть его еще не достиг. От Васька ощутимо разило вчерашним перегаром, и он явно маялся, дожидаясь обеда.

— Как же я ее приму, если понятия не имею, дает ли эта штука результат? — возразил я ему.

О назначении прибора рабочие знали и прозвали его между собой Гробоглазом.

— Да хошь, я сам на это кресло сяду, а потом расскажу, как там, в загробном мире? — предложил Васек, глядя на меня с надеждой, — Если работает, ты меня отпусти на сегодня. Премия за испытания полагается, или как?

Отпустить слесаря своей властью я не мог, но о готовности Васька лечь жертвой на алтарь науки директору сообщил. А тот немедленно дал добро и пообещал вместе с биофизиком спуститься и присутствовать. Вениамин Алексеевич появился мгновенно, а директор — нет. Может, его кто по дороге перехватил, может, мы его не так поняли, но через десять минут Васек заорал, что далее он ждать не может, что развитие российской науки отлагательств не терпит — и взгромоздился на кресло Раеведа.

Рабочая камера опустилась на его давно не мытую голову, я щелкнул тумблером, засветился огонек на контрольной панели — и все. Тишина, Васек сидит в кресле, лицо его скрыто камерой, он не шевелится, а мы молча смотрим друг на друга. Никто ведь не знает, на сколько этот аппарат включать положено. И даже биофизик не знает. На мышей пять минут воздействовали…

Спустя минуту я выключил Раевед. Камера отъехала вверх, открывая серое, в испарине лицо Васька. Глаза закрыты. Дышит.