— Вась, ты как? — тихо спросил его Егор Платонович, слесарь постарше.

Открыв глаза, Васек потрясенным взором обвел всех окружающих, изумленно, но совершенно без радости буркнул: — "работает", — и, пошатываясь, направился к выходу. Вениамин Алексеевич семенил сзади, лез с вопросами, но Васек, по-моему, его не слышал.

— Он у Вас всегда такой затюканный? — поинтересовался биофизик, вернувшись.

Слесаря отрицательно покачали головами. Назвать Васька затюканным мог только человек, видевший его один раз в жизни и обязательно — спящим. Но с кресла слесарь действительно слез сам не свой. Задумчивый слез, вот оно как. Даже биофизик, человек совершенно посторонний, это заметил и понял — дело неладное. Но раз Васек ему ничего не сказал, то о работе аппарата оставалось только догадываться. Вениамин Алексеевич заикнулся было, что надо бы повторить пробное включение — мол, похмельный человек такие адские муки мог себе представить, что надо радоваться, что он вообще на своих ногах ушел — но желающих повторить подвиг товарища не находилось. Едва биофизик начинал смотреть в мою сторону, я немедленно делал вид, что крайне заинтересован чертежами Раеведа. Предполагать можно было все, что угодно, но Васек выглядел настолько на себя непохожим, что его вид враз убедил присутствующих в работе аппарата. И замечание про адские муки Вениамин Алексеевич сделал совершенно напрасно…

Спас положение, спустившись, директор. Выслушав краткий отчет, он решил:

— Я сам сяду в кресло. Настоящий ученый на себе экспериментирует. Чего посторонних привлекать? Я православный, так что вернусь — расскажу про рай. Надеюсь…

Все же голос у Вадима Петровича предательски дрогнул. Но ничего, на кресло он влез, взмахнул рукой и сказал гагаринское:

— Поехали!

Хорошо так сказал, оптимистично. У меня даже от сердца отлегло. Но аппарат я включил только на тридцать секунд. Все это время мы, затаив дыхание, следили за нашим директором. Уж он, мне казалось, в ад никак не мог попасть.