Хотя звук больше не повторялся, я решил подняться и выяснить, в чем дело. Не могли же и слух, и осязание одновременно обмануть меня. Итак, со свечою в руке я, бесшумно ступая, пустился в это не сказать чтоб приятное странствие по таинственному верхнему этажу.

На первую лестничную площадку выходила только одна дверь — запертая, на вторую тоже одна, и, когда я нажал ручку, она отворилась. В лицо мне пахнуло застоявшимся холодом, какой всегда бывает в нежилых помещениях, и в нос ударил неописуемый запах. Пользуюсь этим эпитетом сознательно: запах, хоть и слабый, едва уловимый, был тошнотворен и ни на что не похож, поэтому я затрудняюсь его описать.

Небольшая квадратная комната с наклонным потолком и двумя крошечными окнами находилась под самой крышей и была абсолютно пуста — ни мебели, ни коврика на полу. Отвратительная комната: леденящий холод и этот ужасный, ни на что не похожий запах! Задержавшись здесь лишь на столько, чтобы убедиться, что тут нет ни шкафа, ни закутка, где можно было бы спрятаться, я поспешил затворить за собой дверь, вернулся к себе и лег в постель. Видимо, эти шорохи мне все же послышались.

Ночью снился вздорный, но необыкновенно яркий сон, будто хозяйка и еще кто-то темный — я его видел смутно — вползают ко мне на четвереньках, а за ними разбойничья шайка громадных кошек. Они набрасываются на меня, мирно почивающего в своей постели, и душат, а потом волокут мое тело наверх и кладут на пол в пустой холодной комнате под крышей.

После нашего неоконченного разговора Эмили перестала показываться мне на глаза. Теперь мне прислуживала сама миссис Монсон. Она по обыкновению, будто нарочно, делала именно то, чего я просил ее не делать. Вообще говоря, все это пустяки, не заслуживающие даже упоминания, но уж слишком они раздражают меня. Подобно малым, но часто принимаемым дозам морфия, миссис Монсон оказывает на меня наркотическое действие.