– О, вот почему ты против яйцеголовых!

– Я?

– Конечно, ты. Только не обижайся.

– Может быть, и так, – уступил он. – Это было, конечно, разочарованием для моего старика. Я играл за защитника в высшей школе, а он хотел сделать из меня Эйнштейна.

– Тебе нравится футбол?

– Не как игра. Футбол был бизнесом. Эй, помнишь, как мы обычно делились в детстве? «Эники, бэники, ели вареники…»

– Мы обычно говорили: «Шишел, мышел, этот вышел…»

– А помнишь: «Апрель глуп, иди в клуб, скажи учителю, что ты дуб»?

– «Я люблю кофе, я люблю чай, я люблю мальчиков и мальчики любят меня…»

– Держу пари, что так и было, – торжествующе сказал Майо.

– Не меня.

– Почему?

– Я всегда была слишком высокой.

Он был изумлен.

– Ты не высокая, – заверил он ее. – Ты точь-в-точь как надо. Правда… И прекрасно сложена. Я заметил это, когда мы волокли пианино. У тебя неплохая для девушки мускулатура. Особенно ноги и там, где это…

Она вспыхнула.

– Перестань, Джим.

– Нет, честно.

– Хочешь еще вина?

– Благодарю. Налей и себе.

– Хорошо.

Удар расколол небо, как сверхзвуковой бомбардировщик, и за ним последовал гул разваливающейся кирпичной кладки.

– Еще один небоскреб, – сказала Линда. – О чем мы говорили?

– Об играх, – подсказал Майо. – Извини, что я говорю с набитым ртом.

– О, конечно. Джим, а ты играл в Новой Гавани в «Уронить носовой платок?» – И Линда пропела: – «Шина, резина, зеленая корзина, я несла милому письмо и по дороге уронила…»

– Ну, – сказал он, довольный, – ты здорово поешь.

– А, перестань!

– Но это так. У тебя выдающийся голос. Не спорь со мной. Помолчи-ка, я кое-что соображу. – Он довольно долго напряженно думал, допил вино и с отсутствующим видом принял еще один стакан. Наконец, он пришел к какому-то решению. – Ты будешь учиться музыке.

– Ты же знаешь, что я умираю от желания научиться, Джим!