Лукашевич подумал, что сейчас самый момент перевести беседу из теоретической плоскости в практическую. В любом другом случае все запутается еще больше, и Алексей, неискушенный в ведении философских диспутов, мог потерять нить, а там пиши пропало.

- Ну хорошо, - сказал он, - ладно. Они, значит, фанатики идеи. Но мы-то, Костя, защищаем Родину. А это будет посильнее всяческих идей, разве нет?

- Пока еще не защищаем, - резонно заметил Громов.- Пока только грабим чужие транспорты. И провоцируем этим войну.

Лукашевич даже рот открыл от изумления. "Вона куда он клонит! Запущенный случай, однако!"

- Ты думаешь, Маканин нам врет?! Думаешь, он всё это придумал, чтобы спровоцировать войну?

- Не знаю,- Громов покачал головой,- Теперь я ни в чем не уверен. У советника Маканина тоже свой мир, он тоже добивается его овеществления, и кто может сказать, кроме самого господина советника, что это за мир и есть ли в нем место для России?

- Так, - сказал Лукашевич. - Тебе не кажется, Костя, что ты перегибаешь палку?

- Смотря какую палку...

- И бежишь впереди поезда. Громов словно очнулся и озадаченно посмотрел на Лукашевича:

- Какого поезда?

- Все того же. Проблемы, Костя, надо решать по мере их возникновения. Если будет война, значит, будет война, и мы не самые плохие солдаты в этой овеществленной реальности. И не думай ты за нас. Мы знали на что шли, когда произносили слова присяги.

- Как у тебя всё просто, - обронил Громов. - "Не думай" - и дело в шляпе.

- А то! - горделиво сказал Лукашевич. - Всё в конце концов образуется, Костя. - Алексей наконец решился употребить этот стандартный фразеологический оборот, а потом добавил классическую, но малоизвестную поговорку, прекрасно зная, что уж она-то должна подействовать на все сто: - "И это тоже пройдет[7]".