- Почему? - спросил Освальд.

- Так один самолет прямо на ее свинарник упал. Вот визгу-то небось было! Все вперемешку изжарились: и летчик, и свиньи, и китаец. Такое, понимаешь, рагу.

- И китаец сгорел?

- И китаец. Он там, со свиньями, ночевал. С ума сойти - спать в свинарнике. Я бы никогда не смог.

- Я бы тоже.

- Ладно, пойду я. Хорошая у тебя можжевеловка. Ты, главное, никого не пускай. И ставни пока на засовах держи. Ружье у тебя есть?

- Нет.

- Дать?

- Не надо, я не умею.

- Я к вечеру еще заеду.

Весь недолгий день Освальд, как неприкаянный, слонялся по темному дому. Вечером Ян не приехал. Ночью Освальда донимали то шаги, то стук в окно; он вскакивал, дрожа, и ждал, когда звук повторится; звук не повторялся. Через день на маленькой белой танкетке приехал офицер в черной форме и велел Освальду ехать с ним. Он привез его на лесную поляну, где около костра грелись три солдата, а на пятнистом брезенте посреди поляны лежали пятеро, раздетых до белья. Четверых Освальд не знал. Пятым был Ян. У всех на груди напротив сердца были серо-коричневые круглые пятна с черной дырочкой в центре.

- Он был у тебя? - спросил офицер Освальда.

- Да,- сказал Освальд.- Два дня назад.

- Водкой его поил? - спросил офицер.

- Дал с собой,- сказал Освальд.- А что?

Офицер, не размахиваясь, ударил его по скуле.

- Положить бы тебя шестым рядом с ними,- мечтательно сказал он, покачиваясь на скрипучем снегу с пяток на носки.- Теперь у них машина, форма полиции, форма гражданских гвардейцев, винтовки, гранаты... Много водки дал?

- Литр,- сказал Освальд и заговорил торопливо, захлебываясь концами слов: - Так ведь, господин офицер, как полицейскому-то не дать, когда просит, это же невозможно совсем, это же вовсе никак невозможно, и на опохмелку даем, и просто так, а уж в мороз-то, само собой, отказать нельзя, вы же понимаете, господин офицер...