— Оборона, — презрительно буркнул Флоси.

Ульрор открыл было рот, чтобы огрызнуться, но злые слова не слетели с языка. Ему ли винить Флоси в том, что тот хочет нанести удар видессианам, когда и сам вождь мечтает о том же? И кто знает, быть может, Колскегг сумеет застать имперцев врасплох. Ульрор двинулся искать колдуна. Флоси одобрительно кивнул ему вслед.

Прежде Колскегг Творог был мужчиной видным, несмотря на оспины. До осады Сотевага он, как и Ульрор, был толст. Ныне его брюхо висело дряблыми складками, точно проколотый пузырь. А когда опустели пивные бочонки в погребах, лопнул и его боевой дух. Утолять жажду колодезной водой было для него хуже смерти.

Когда Ульрор объяснил свою мысль, колдун шарахнулся от него, словно от чумного.

— Да ты ума лишился! — завопил он. — Сотая доля таких чар выжгла бы мне мозги!

— Невелика потеря! — гаркнул Ульрор. — Как у тебя язык поворачивается называть себя колдуном! На что ты вообще годен?

— В прорицании я мастер не из последних. — Колскегг подозрительно покосился на вождя, как бы раздумывая, много ли горя принесет ему это признание.

— Вот и прекрасно! — воскликнул вождь, хлопнув Колскегга по плечу. Колдун просиял, но тут же приуныл, когда Ульрор продолжил: — Открой мне способ, как ускользнуть из когтей Зигабена.

— Но мое ремесло — тиромантия, — взмолился Колскегг, — сиречь прорицание будущего по скисающему молоку. Где я его возьму?

— Одна из двух наших ослиц вчера дала приплод. Осленок, само собой, пошел в котел, а мать его пока таскает землю и доски. Вдруг у нее молоко еще не пересохло.

— Ослиное молоко? — Колскегг поджал губы. Даже у распоследних колдунов есть своя гордость.

— А ты лучшего и не заслужил, — грубо рявкнул Ульрор. Потеряв терпение, он схватил колдуна за рукав и поволок во двор, где тащила бревно упомянутая ослица. Ребра ее просвечивали сквозь плешивую шкуру; животина явно была при последнем издыхании. Когда Колскегг выжал из нее последние струйки молока в миску, ослица тоскливо взревела.