— Зарезать, — приказал Ульрор. Если промедлить еще пару дней, на костях вовсе не останется мяса.

Понюхав и попробовав молоко, Колскегг приободрился. Он отвел Ульрора к своему соломенному тюфяку, куда бросил дорожный мешок. Порывшись, извлек оттуда пакетик белого порошка.

— Сычуг, — пояснил он. — Сушеный рубец молодых телят.

— Ты за дело берись, — посоветовал Ульрор, подавляя отвращение.

Колскегг уселся, скрестив ноги, на покрытый тростником пол и завыл монотонное, повторяющееся заклинание. Ульрору доводилось видеть, как другие колдуны поступают так же — это помогало сосредоточиться. Уважение его к Колскеггу немного возросло.

Колдун, не моргая, всматривался в содержимое щербатой глиняной миски. Ульрор тоже попытался разглядеть что-нибудь в узоре комочков сворачивающегося от сычужных соков молока, но так ничего не разглядел.

Колскегг напрягся. Голубые глаза его побелели.

— Гроб! — прохрипел он. — Гроб и могильная вонь! Только в смерти есть выход.

Глаза колдуна закатились, и он потерял сознание.

Губы Ульрора раздвинулись в невеселой усмешке. Слишком хорошо он помнил, с какими словами отверг условия Зигабена. Боги нередко прислушиваются к человеку тогда, когда он меньше всего этого желает.

* * *

— Да чтоб Скотос утащил этого язычника в ледяной ад сей же миг, а не после смерти! — выругался Кипр Зигабен, глядя, как Ульрор расхаживает по стенам Сотевага, покручивая свою светлую косу. Град камней и стрел, которым имперцы осыпали крепость, варвар игнорировал напрочь, и защитники словно перенимали силу его духа, отстреливаясь, чем можно, и торопливо укрепляя разрушенные участки. Будучи человеком честным, что не всегда преимущество для офицера, Зигабен поневоле добавил: — Но какой храбрец!