Говорить-то тот уже после никак не мог, зато спешенного Гулята мигом сгреб. Не трусливого десятка мужик оказался-то. А после, в лесочке, от города подалее и расспросили пленного. Тот вроде сначала ни слова не понимал. Ну, и Илья слышал от проходящих несколько слов степняцких всего. Да только когда Илья вспомнил, что с братьями его сталося — второй раз ведь в жизни степняка увидал, так степняк на любом языке говорить готов был, лишь бы помереть побыстрее. Гулята и то в сторону ушел, чтоб разговора не слышать. Немного оказалось у Чернигова степняков — три сотни всего. Это они для страха только представляются, что тридцать тыщ. Ну и чтоб выкуп поболе взять. А на деле сидят небось как горлинка на веточке — того гляди ястреб пролетит. Ну, кто ястреб, а кто на мышь летучу едва тянет. С двумя десятками на три сотни не пойдешь. Пусть и сильны его вои, каждый трех степняков стоит, да сам Илья десяток побьет, но еще более двух сотен кто сдержит? А к князю не пошлешь. Где они, князья-то? Нет уж, тут не помощь нужна, а хитрость воинская. Так значит, степняки черниговцев пугают, что их тридцать тыщ, а сами только и боятся, как бы князь с войском не вернулся…

Когда гонцы в окрестные веси ускакали, когда оставалось только ждать, посетили Илью тягучие прилипчивые думы:

И что же за напасть такая пришла на землю нашу? Словно кто бесов с цепи спустил! Князья свои города бросают степнякам на поживу, а сами только и стремятся чужое добыть. Брат на брата идет, режут друг друга почем зря. А началось все с того, как привел на Русь Владимир Святославич нового бога — Христа Иудейского. Или даже ранее, с бабки его Ольги, что тайно приняла чужую веру в землях «друзей» заклятых. Христос все о милосердии и правде говорил. Да только почему-то для последователей его милосердие — в цепи заковать, а правда в мече заключается.

Раньше-то, при старых богах, тоже случалось воевали между собой. Да разве то войны были? Большую войну не князья решали — племена.