Житье им у нас хорошее, одна беда - хочется им пожить с мужиком. Хоть самого плохонького мужичонку, а вынь да положь им настоящего человеческого мужчину. До того бабы сдурели, что даже нас к себе не подпускают. Не дадимся, говорят, пока не приведете к нам мужика. Хотя бы, говорят, по одному разку побыл с каждой, нам бы и того еще на год хватило. Ну, что тебе стоит, Данила Ловчанин? Отряди одного мужчину к нам до осени, а? А когда вы будете возвращаться обратно, он уже будет поджидать вас здесь.

По мере того, как он говорил, напряжение в обозе сменялось изумлением и неудержимым весельем. Мужики запереглядывались весело, заскалили зубы, принялись шумно подначивать друг друга подрядиться на сладкую работенку к лешим.

Один Алеша смущенно потупился. Ему и смотреть не хотелось на этого старого греховодника. Алеша был единственный в обозе, кто воспитывался в христианстве, в православии, этой новой на Руси религии, к которой относились настороженно, а зачастую и враждебно. Перед трапезой он не бросал первых крошек в огонь, как это делали другие, но молился и целовал образок Богородицы, который всегда носил на груди. Никто не заговаривал с ним, и сам он не пытался сблизиться со своими спутниками. Только проводник не выделял его среди прочих, для него все были одинаковы: что христианин, что язычник.

- И кого же из нас ты хочешь взять? - спросил он, едва сдерживая улыбку, которая так и распирала его каштановые усы.

- Вот его, - сказал леший.

Только когда весь обоз грохнул неудержимым хохотом, Алеша поднял глаза, чтобы посмотреть, на какого несчастного указал перст судьбы. Но он увидел лишь смеющиеся лица. Он недоуменно перевел взгляд на проводника, однако тот почему-то отвел глаза и, не сдержав улыбки, прикрылся шляпой. Наконец Алеша обратился к лешему - и только тогда понял, что случилось.

- Вот его, - повторил леший, показывая длинным корявым пальцем на Алешу.

Алеша в ужасе замотал головой.