Прикосновение Маринки приятно. Смытые картинки тасуются... я слышу собственный всхрап и размыкаю веки. Она приподнимается. Я тяну одеяло.

- Я не нужна тебе, - говорит она с умеренной скорбью.

Началось; началось; ох!..

- Хочешь сливу?-остались.

- Ты не занят завтра?

- Я тебе позвоню.

На меня капает слезинка.

Из "Мира мудрых мыслей" я почерпнул, что "счастье есть удовольствие без раскаяния".

Она одевается у окна. У нее красивое тело.

- Ты не проводишь меня?

За окном фонарь, дождь; ее профиль изящен.

У Люды был не такой профиль.

Линия профиля отсвечивает голубым на летящем фоне снежинок. Убранные деревья Александровского сада отдают сумеречный свет.

- Я так боюсь первой сессии, - говорит Вика. Я успокаиваю солидно.

Мы гуляем долго после кино, и она не отнимает руки.

Прожекторы зажглись, звенят куранты Адмиралтейства.

Я читаю Блока.

Вика печальна, девочка.

- У тебя не промокли ноги, Вика? Пойдем пить чай.

В гастрономе она тоже пытается платить, "позавчера была стипендия".

Дома я пристраиваю ее сапожки под батареей.

- За благополучную сессию!

Вика пьет храбро. Я показываю стройотрядовские фотографии. Пою ей наши песенки под гитару. Музыка, свеча. "Ты гладишь меня, как кошку", - морщит носик. "Кошек гладят те, кому больше некого". Она позволяет целовать себя и смотрит отчаянно.

- Какая ты красивая, Вик... Я знаю тебя давно, только ты не знала этого...

- Правда?..

Она гладит мою щеку и в этом прикосновении вдруг на мгновение становится родной, и становится истиной все, что я говорю и делаю.

- Милая...

И уже в темноте какое-то время мерцают отрешенно и закрываются ее глаза.

У Люды были не такие глаза.

Сейчас среди толчеи Невского я упираюсь во взгляд этих глаз.