— Я слышал, будто Мардо избрал вас своей преемницей, и в случае его смерти вы должны были стать во главе культа. Это так?

Она кивнула — раз, другой, словно решила вдруг поупражнять шейные позвонки.

— Да, — ответила она, — так.

— А какие-нибудь документы он оставлял?

— Нет. Хотя, хотя… Не знаю. Он упоминал о них, но я никогда не видела. — Она раскачивалась из стороны в сторону, пощипывая узорчатую обивку дивана. — Какая теперь разница?

— Что значит «какая разница»?

— Храма больше не существует.

— То есть?

— Храма больше не существует! Понятно? Ни послушников, ни церемоний ничего, лишь пустое здание.

— А что произошло?

— Я не хочу говорить об этом.

— Но…

Она вскочила, отошла в дальний угол комнаты, затем повернулась к адвокату лицом, откинула волосы со лба и выпалила:

— Не хочу, слышите, не хочу! Не хочу говорить ни о чем сколько-нибудь серьезном! — Она прижала ладонь ко лбу. — О, простите, простите меня…

— Да что случилось?

— Так, пустяки, — отозвалась она. — Моя жизнь разбита, любовник мертв, а отца завтра утром будут судить по обвинению в его убийстве. Все просто прекрасно!

— Неужели вас тревожит судьба вашего отца? Я думал, вы ненавидите его.

— Он все-таки мой отец, а что до ненависти — некоторых чувств она не затронула — тех, которые даны людям от рождения. — Мириэль вновь уселась на диван и принялась пощипывать обивку. — Я не могу помочь вам, я не знаю ничего такого, что могло бы вам помочь, ровным счетом ничего. Если бы знала, то, вероятно, сказала бы… Во всяком случае, сейчас. Но мне нечего, нечего вам сказать.

Коррогли почувствовал, что ее былое напускное равнодушие дало трещину, которая идет глубже, чем сознает сама Мириэль. К тому же, подумал он, беспокойство девушки можно приписать тому факту, что она, вопреки своим утверждениям, знает нечто важное и пытается это скрыть. Однако он принял решение не проявлять чрезмерной настойчивости.