Бло вздохнул. Неужели этот Финберг не читает газет, не слушает радио и даже не включает телевизор? Он направился к двери служебного входа, директор банка пошел следом.

– А этот Франсуа Чокнутый действительно не в своем уме? – спросил он.

Бло, казалось бы, уже полностью утративший способность удивляться, пристально посмотрел Финбергу в глаза.

– А что? – поинтересовался он.

– Я хочу знать, насколько стоит придавать значение тому, что он мне наговорил…

– Вы имеете в виду угрозы?

– Нет, не совсем…

– То есть вас интересует, в какой мере можно доверять его словам? Я вас правильно понял?

– Да.

– А не могли бы вы повторить мне, что именно вам сказал Кантэ?

– Один вопрос… мне было бы… чрезвычайно трудно… обсуждать… Но только один! – запинаясь, пробормотал он.

– Тогда лучше всего исходить из того, что этот тип не только псих, и, причем, опасный, но и из того, что он способен наболтать чего угодно, мешая правду и ложь, лишь бы это ему приносило выгоду. А в своем ремесле он отлично соображает, и очень хорошо знает с какой стороны хлеб намазан маслом.

– «Чего угодно»… – медленно повторил Финберг, стараясь покрепче запомнить эти слова.

Поль, воспользовавшись тем, что его шеф занят, выскользнул на порог вместе с крошкой Люсьен. Он показал девушке Спартака, уже в полном отчаянии фотографировавшего то банк, то толпу страждущих. При виде Поля и его спутницы репортер замахал рукой.

– Идите и не забывайте, что это величайший журналист нашего столетия, – предупредил Поль, пожав локоток Люсьен.

Девушка направилась навстречу Спартаку, и тот с пулеметной скоростью защелкал фотоаппаратом. Это всегда производило на людей благоприятное впечатление. Вскоре Люсьен остановилась рядом с репортером. Спартак утащил ее от толпы, поближе к церкви. На площади из черных автомобилей выходили мужчины в черном с лицемерно скорбными лицами. Родные и близкие суетились вокруг лакированного гроба с ручками из старого серебра. В мир иной с приличествующими его положению церемониями уходил буржуа.