— Я подумаю, — бросил он через плечо. — Ответ будет завтра утром.

В тот вечер по телевизору показывали «Нью-йоркский отдел расследования убийств» с каким-то лысым американским актером в главной роли. Вдовы расселись, скрестив ноги, по всему полу и заняли хижину настолько основательно, что гамак и угольную печурку пришлось вынести на улицу, когда освобождали место для опоздавших. Эстебану, остановившемуся в дверях, показалось, что его дом заняла стая больших черных птиц в капюшонах, прислушивающихся к зловещим инструкциям из мелькающего серого кристалла. Без всякого энтузиазма он протолкался между вдовами, добрался до полок, повешенных на стене за телевизором, и достал сверху длинный сверток, замотанный в несколько промасленных газет. Краем глаза Эстебан заметил, что Инкарнасьон наблюдает за ним, изогнув тонкие губы в улыбке, и эта улыбка, похожая на шрам, оставила клеймо прямо в его сердце. Она знала, что он собирается делать, и это ее радовало! Она абсолютно не беспокоилась! Может быть, она знала о планах Онофрио убить ягуара: а может быть, устроила ему ловушку вместе с Онофрио. Охваченный яростью, Эстебан выбрался на улицу, расталкивая вдов, которые тут же возмущенно загомонили, и отправился к своим банановым посадкам, где уселся на большой камень, лежавший среди пальм. Небо почти целиком затянуло облаками, и всего несколько звезд просвечивало через рваные темные силуэты листьев. Ветер зашелестел ветвями, потирая листья друг о друга, и Эстебан услышал, как фыркнула одна из его коров, потом почувствовал густой запах кораля. Словно вся крепкая основа его жизни вдруг сузилась до этой жалкой перспективы, и он остро ощутил свое одиночество. Признавая, что он, может быть, не самым лучшим образом оправдал надежды Инкарнасьон на замужество, Эстебан никак не мог понять, что он сделал такого, что вызвало бы на ее губах эту полную ненависти улыбку.

Он развернул газеты и достал из свертка мачете с тонким лезвием вроде тех, которыми рубят банановые черенки.