Лучшие группы Кава, такие как радиоастрономическая, были в прошлом году распущены, так как Всемирный Совет решил, что астрономия как наука не имеет практического значения и на данном этапе с ней можно повременить. Вопрос о том, как долго намерены “временить”, Всемирный Совет тщательно обходил. В связи с углублением социальных кризисов проводилась линия на сдерживание тех научных исследований, которые считались интеллектуальной роскошью, и сосредоточение усилий на экологических проблемах и различных катаклизмах, сообщения о которых не сходили с газетных страниц. С этим приходилось считаться и держать нос по ветру — это Ренфрю хорошо понимал. Он сумел доказать, что работа с тахионами имеет “практический” интерес, и поэтому его группу не распускали. Пока…

Ренфрю подрегулировал один из приборов — в последнее время на экранах осциллографов появлялось мерцание — и несколько секунд прислушивался к гудению аппаратуры в лаборатории.

— Джейсон, — позвал он, — я пойду выпью кофе. Посматривайте, чтобы все шло как надо.

Ренфрю снял с крючка вельветовую куртку, от души потянулся, обнаружив при этом темные пятна пота под мышками. И тут заметил двух человек, стоящих на платформе, один из которых — инженер лаборатории, что-то объясняя, показывал на Ренфрю. Второй начал спускаться с переходного мостика в лабораторию.

Перед Ренфрю неожиданно всплыла картина из далеких студенческих лет в Оксфорде. Он шагал по коридору, и шаги отдавались гулким эхом, которое возможно только в каменных зданиях. Стояло прекрасное октябрьское утро. Его переполняло желание начать новую жизнь, о которой он столько мечтал, — цель долгих лет учебы. Он осознавал свои недюжинные способности и думал, что здесь, среди людей, равных ему по интеллекту, он займет достойное место. Ренфрю приехал поездом накануне вечером из Йорка, а сегодня хотел выйти на улицу, подышать свежим воздухом и полюбоваться солнечным утром.