Старик дрожащими руками зажег спичку и прикурил. Едва только пламя коснулось конца самокрутки, как бумага зашипела, вся пошла красными искрами и через несколько секунд Егорыч тупо глядел на остаток самокрутки в пальцах и на рассыпавшуюся по штанам махорку. Самокрутки как не бывало! Запоздало вскрикнув, старик бросил остаток самокрутки и вскочил. Наверное, он так бы ничего и не понял, если бы совсем рядом в кустах не раздалось хихиканье, сначала сдавленное, а потом совсем уже неприкрытое до неприличности. За кустами прятались несколько мальчишек, которые только что не катались по земле от восторга. Ещё бы: им удалось подшутить над стариком, который их всё время гонял и шпынял по поводу и без.
— Ах вы, мерзавцы! Я вас! — Егорыч погрозил палкой и сделал шаг в сторону кустов.
Точно стая вспугнутых воробьёв, мальчишки сорвались с места и хохоча во всё горло умчались, выкрикивая на бегу что-то вроде "а здорово селитра зашипела". Старик достал листок газетной бумаги, предназначенный для самокруток, понюхал его, затем лизнул. Опять горечь. Ну ясно, эти пакостники вымочили бумагу в селитре, высушили её, а затем, выбрав момент, подменили ему заготовки.
Егорыч выбросил испорченные листки, взял в почтовом ящике принесённую бесплатную газету (идти домой не хотелось), всё-таки сделал самокрутку и закурил. Посидев на лавочке с полчаса, он совсем уже собрался идти домой, но опять заныла нога. Егорыч поморщился и потёр ногу. Плохо быть старым, с невесёлой усмешкой подумал он, но быть старым и больным хуже вдвойне. Вот когда был молодой… носился без устали, как вон те мальчишки.