Эироен приставил палец к носу и подморгнул.

— Если и б'л камень, а? Маша, ты х'чешь амбануть…обмануть м'ня? Ты ведь взяла к'мень и ты обман'вашь свою те… те… мам'чку.

— Нет, я не лгу! — закричала она, разум оставил ее. — Ты жирная вонючая свинья! Я пережила такой ужас, меня чуть не убили, а все о чем ты можешь думать, так это единственно о камне! Который скорее всего не существует! Бенна умирал! Он не понимал о чем говорит! Я даже не видела камня! И…

Эвроен буркнул:

— Ты п'талась скрыть от меня это! — и бросился на нее.

Она с легкостью смогла бы увернуться от него, но что-то прорвалось в ней и выплеснулось наружу. Схватив глиняный кувшин с водой на полке Маша со всей силы опустила его на голову Эвроена. Хрустнул не кувшин, хрустнула голова Эвроена. Он рухнул лицом вперед, и застыл на боку. Из-под волос показалась кровь; он захрипел.

Проснулись дети. Они с широко раскрытыми глазами, сидели в своих постелях и молчали. Дети Лабиринта с раннего возраста навидались всякого, их трудно заставить заплакать.

Дрожа, Маша опустилась на колени и осмотрела рану. Затем поднялась, сходила в другую комнату и вернулась с грязными тряпками, не желая расходовать на него чистые, и обвязала рану. Потом нащупала пульс; пульс оказался достаточно твердым для пьяницы, повергнутого сильным ударом в нокаут.

Валлу спросила:

— Он мертв?

Ее волновало не это. Ее волновала своя судьба, судьба внучек и Маши. Если ее дочери придется отбывать наказание за убийство, а это случится, несмотря на все аргументы в ее пользу, дети останутся без поддержки.

— Утром у него будет жуткая головная боль, — сказала Маша. С большим трудом она перекатила Эвроена на живот, повернула его голову в сторону и подложила под нее пару тряпок. И если его ночью вырвет, он не захлебнется в собственной блевотине. На мгновение она хотела оставить его в том положении, в каком он упал. Но тогда судья может заподозрить, что она виновна в его смерти.