Ахмет, высокий гибкий, как хлыст, парень лет двадцати, с удивительной ловкостью и точной соразмеренностью движений сновал между разделочным столом, глубоким баком с заготовкой шашлыка, маленьким прилавком, на котором в полном бездействии возвышались весы, и горячим цехом своего бойкого производства, мангалом-жаровней — узким, трехметровой длины корытом, заполненным рдеющим древесным углем.

Корыто по всей длине было перекрыто бесконечным рядом жарящихся шашлыков и походило на гигантский мясной ксилофон, из которого виртуоз Ахмет Садыков извлекал не звуки, а волшебные запахи. Иллюзия была полной: звуки вызывают слезы, а запахи — слюну.

— Давайте съедим по паре шашлыков, — предложил я лейтенанту. Мое невинное желание почему-то обидело его еще больше.

— Если хотите, — недовольно ответил он. — Правда, чтобы съесть шашлык, не надо повторно выезжать на место происшествия. В городе тоже есть шашлычные…

— Э-э, не скажите. Здесь из-за особого маринада или из-за свежего воздуха шашлык многим кажется вкуснее.

Уколов наступил на горло собственной обиде и во имя торжества объективности подтвердил:

— Вообще-то говоря, этот мошенник делает замечательные шашлыки. У него и мясо всегда свежее, и маринад замечательный… Не знаю уж, чего он туда кладет. Каждый кусочек, как зефир, мягкий…

Мы встали в конец небольшой очереди, и я с удовольствием и интересом наблюдал, как Ахмет, перешучиваясь с клиентами, одновременно насаживает новые куски мяса из бака на шампуры, переворачивает жарящиеся, брызгает из бутылки с дырчатой пробкой винный уксус на румянящееся мясо и оно на глазах набирает цвет и сочность. Ахмет все время шутил, разговаривал, сыпал прибаутками, смехсъеживал его лицо сетью меленьких морщин, как надувную гуттаперчевую мордочку, и вблизи вдруг становилось ясно, что молодость Ахмета — оптический обман. Никакой он не паренек, ему крепко, хорошо минуло за тридцать, и эти морщины — крап на карте, немало и нелегко поигравшей на своем веку.