Он протянул мне заклеенный конверт, удрученно помотал своим хоботом.

— Елки-палки, сколько мороки из-за пустяковой вмятины…

Мы вошли в кабинет, и я, не присаживаясь, разорвал конверт, вынул бланк и быстро пробежал его глазами.

— Вмятина-то у вас не на крыле и не на двери, а на боку и на спине, — заметил я ему. — Вот видите, что эксперт пишет: «…повреждения в области седьмого — двенадцатого ребер нанесены тяжелым тупым предметом…» А про тыкву ничего не пишет эксперт. Так каким же вас тяжелым предметом лупили по ребрам? Дубиной? Ногами?

— Товарищ следователь, я же вам говорил!.. Совестью клянусь, честью… — взвился на дыбки Плахотин.

— О-одну минутку! — остановил я этот гейзер чистосердечия. — Я вас, Плахотин, уже упреждал об ответственности свидетеля за дачу ложных показаний. Дальнейшее наше знакомство все более убеждает, что вы один из тех свидетелей, которые сами достойны обвинения. Вы рассказываете мне что угодно, кроме правды…

— Товарищ следователь, да я вам готов показать все, что вы скажете! — и Плахотин дернул на груди рубаху, изображая крайнюю степень морального страдания.

— Вот-вот! Вы мне готовы рассказать все — о сожжении Москвы Наполеоном, о сговоре в корчме на литовской границе, только бы не вспоминать о драке со Степановым на автоплощадке…

— Честное шоферское! Не был я ни в какой корчме!.. — Предположив, что я сбился со следа и вместо шашлычной попал в неведомую корчму на границе с Литвой Плахотин ощутил прилив новых сил. — Что вы клепаете на меня, товарищ следователь? Проверьте, где хотите, не был я там! И про пожар ничего не знаю…

— В корчме были не вы, а Гришка Отрепьев, и про пожар в Москве я упомяну для примера, — успокоил я его. — Но мне нужно, чтобы вы честно рассказали, что произошло ночью 28 сентября в дорожной шашлычной. Вы это готовы сделать?

— А я и так честно все рассказал, что видел. И помнил!.. Все-таки вам тоже надо в мое понимание войти — так по башке двинули, что…