Собеседником она всегда была идеальным, уникально талантливым, с каждым перевоплощаясь в его эхо-отражение, с каждым разговаривая в одном темпе, дыша в одном ритме, меняясь внешне, становясь то ниже, то выше, то немочью бледной, то зноем жарким. Она была каждым своим пациентом: и нервно-оживленным, и тягуче-печальным, в каждого вживалась, в каждом болела и выздоравливала, впитывала каждого в себя, в каждом жила некоторое время, гостила в его сознании легко и безболезненно, ничего не нарушая, протирая там накопившуюся пыль, отмывая окна души и убирая прочий мусор; обнаженными пальцами ощущала дрожание паутинок чужих судеб и умела сшивать разорванное. Ее доброжелательную энергию собеседник всасывал, лакая, как щенок, радостно и жадно. А на фотоснимках она получалась не очень. Холодный глаз объектива лишь фиксировал женщину небольшого роста, привлекательную, но не слишком. Высокий гладкий лоб, длинные красивого рисунка брови, глаза то серо-синие, то сиренево-фиолетовые, то вообще непонятно какие; прямой носик с красиво вылепленными чуткими ноздрями, выразительные чувственные губы. Даже точный цифровой фотоаппарат не мог показать во всей красоте роскошные каштановые волосы, от природы вьющиеся, густые и блестящие. Все то, что обрушивает на зрителя реклама шампуней, — все эти волны причесок и льющиеся каскады завитков, у нашего психотерапевта были от папы с мамой. От них же была та округлость форм, когда все женские прелести очевидны и привлекают мужские взгляды. Тонкая талия переходила в широкие бедра, впрочем, в меру широкие, но очень женственные. Высокая грудь и покатые плечи заставляли вспомнить девятнадцатый век, с его дамами в открытых бальных платьях.

Словом, Вера была привлекательна, хотя и смотрела обычно на себя с разумной долей скептицизма. А сейчас — особенно. Она изучала свое отражение в зеркале в поисках какого-то изъяна. Изъян этот должен все объяснить. Ведь мужчина не изменяет просто так, всегда и всему виной женщина, ее неумение или нежелание быть необходимой, интересной, важной в его жизни. Да?