Вовка бросился поднимать девчонку, невнятно забормотал извинения, суетливо подбирал колючие ветки, совал ей в бледные пальцы. И обреченно застыл, когда та подняла лицо, и на него уставились нечеловеческие желтые глаза из-под мшистой челки.

– Чего перевернутый такой? - спокойно спросила девица.

Вован стукнул кулаком в ладонь - жалобно шуршануло в пакете - и крикнул в сердцах:

– Да что ж за день такой-то, а? Да когда же вы от меня отвяжетесь все?

Девчонка по-птичьи склонила голову набок, моргнула.

– А ну-ка, пошли давай!

Дорога сама бросилась под ноги, желтоглазая кикиморка потащила его через кусты и канавы, неожиданно цепко ухватив за рукав. Кажется, продирались сквозь шиповник, переходили по камешкам грязный ручей, пересекали пустырь в ржавых железяках. Вовка размахивал рваным, цепляющимся за ветки пакетом и говорил, говорил... Про тещу-ведьму и первый "Ё", про никчемушную жизнь и навязчивую нечисть, про то, что всем наплевать и что никто не ценит - изливался, как, кажется, никогда в жизни. И кому, спрашивается? Кикиморе!

Опомнился на задворках собственного дома, возле котлована несбывшейся стройки. В глубокой, неожиданно чистой воде отражались пухлые облака и собственная помятая физиономия. "Вертолет" успел наполовину оприходоваться по дороге.

– Ну и... вот, - опустошенно уронил в тишину.

Одуванчики сочувственно качали пушистыми головами. Соседский Митька остервенело дергал за поводок кривоногую дворняжку Клизму. Из вишневого "Москвича" вывалился небритый мужик, пристроился по нужде возле ивы на глазах двух сталинок. Толстая неопрятная мамаша истерично вопила на ясноглазого малыша с грязными коленками.

Муторно.

– Первый день, как глаза открыл? - восхищенно протянула кикиморка. - Так ты ж везунчик! И еще не загадывал?

Вован непонимающе помотал головой.