Порой ей казалось, что девочка — дочь Джиневры. И для этого были все основания. С первых же дней Джиневра взяла на себя заботы о малышке — кормила её, купала, играла… Анна была даже рада, что Джиневра узурпировала роль матери, ибо сама к этой роли отнюдь не стремилась. Но всё дело в том, что Эдгар, её муж, полностью вжился в роль отца. Когда он и Джиневра вдвоём склонялись над девочкой, что-то нежно шепча то ей, то друг другу, Анна задыхалась и тайком кусала губы. Нет, это была не ревность, — ведь она никогда не любила мужа, и даже не чувство оскорблённого достоинства. Анну наполняло ядом сознание собственной ненужности. Муж женился на ней ради детей; и вот теперь у него есть ребёнок, а она, Анна, не имеет к этому не малейшего отношения. Даже приёмной матерью в реальности стала не она, а Джиневра. В этом доме она теперь нужна меньше, чем последняя судомойка, — в доме, где она считалась хозяйкой, но который весь теперь вращался, словно карусель, вокруг этой девчонки… безродной… подкидыша…

Анна привыкла скрывать свои чувства. Она мужественно делала всё, чтобы хоть внешне быть хорошей приёмной матерью. Брала девочку на руки, ничем не выказывая брезгливости; с приторной улыбкой восклицала: «Ах, моя детка!», и даже целовала в золотисто-абрикосовую щёку. Но эти вымученные нежности были, конечно, лишь бледной тенью того, что вытворяла с ребёнком Джиневра.

Но чем старше становилась малышка, тем меньше Анна её касалась. Обе они отнюдь не стремились общаться с друг другом. Девочка Анну не то, что не любила, а просто не замечала. Когда она начала говорить (очень рано), Джиневра, показав рукой на Анну, сказала: «А это мама». Та повторила послушно: «Мама», но с тех пор ни разу этого слова не произносила. То ли дело «Джинни» (Джиневра) или «Папа»!

До недавнего времени у девочки была ещё и няня, хотя всем в детской заправляла Джиневра. Няня была не против, ибо получала неплохое жалование только за то, что уютно дремала, примостившись в уголке с каким-то рукоделием; а иногда и с рюмочкой сладкой наливки.