— Вижу, — Белинда вдруг рассмеялась — и не язвительно, а дружелюбно. — Мы ведь чем-то похожи, верно? Глупо сравнивать, ведь ты всего лишь человек, но… В своё время, Джиневра, тебя тоже могли бы сжечь.
— Не знаю, о чём вы там говорите, — заявила Джиневра, — Но я не отдам вам ребёнка. Не отдам! Ради неё я готова даже убить!
— Полагаю, — вкрадчиво промолвила Белинда, — в этом доме защищать ребёнка нужно не от меня, а от кого-то другого.
12
Ночь
Когда Джиневра, наконец, ушла, Белинда опустилась на кровать и замерла в безмолвном ожидании. Она не собиралась спать в эту ночь.
Она сидела, рассеяно гладя рукой прохладные простыни, прислушиваясь к писку и шелесту крыльев летучих мышей на чердаке; всматриваясь в блекло-жёлтые огни оплывающих свечей.
Она ждала.
Наконец её тело натянулось, точно тетива. Чёрные ветви в окне затрещали, подожжённые белым кипящим маслом луны. В спальню ворвался безумный ветер, несущий запах жасмина и морской воды. Нездешний ветер, ветер её тёмного мира, скрытого за тонкой гранью времён и измерений. Он смёл отовсюду жалко мигнувшие свечи. Только струйки лилового дыма взвились к потолку отлетевшими душами.
Старый дом ожил — и тут же застыл, — каждой рассеянной тенью, каждой паутиной, каждой фигурой на запылённых картинах, — застыл, разделяя её ожидание.
Где-то в ночном лабиринте коридоров и комнат, опутанном неводом лунных лучей, с хрипом и кашлем забили часы.
Один… два… три…
Полночь.
Наступило её время.
Белинда встала, поглощая всем телом, — всей ледяной светящейся кожей, каждым огненным волосом, вставшим дыбом, — эту ночь, колдовство луны и смертельный искрящийся холод нездешнего ветра.
Этот ветер в шальном нетерпении рванул створки двери; она распахнулась.