Кончилось тем, что нас, связанных длинными и тонкими корнями, поставили прямо в золу и еще теплые угольки. Гул наверху перемещался, как будто незримый вертолет мотался туда-сюда.

Нас осветили факелами.

– Эй, ты! Если ты опустишься еще немного, мы их уничтожим! – заорал старший (ну, язык не поворачивается называть этого грязнулю вождем!)

И тут же все племя загалдело, замахало палками, завизжало, в нас даже полетели комья ссохшейся тины.

Гул стал тише.

– Лети, лети, большая птица, мы тебя не трогаем, и ты нас не трожь! – вопил старший. – Пусть твои лапы не касаются нашей земли! А если ты опустишься, мы пожалуемся на тебя каравану! И он тебя уничтожит!

Племя, очень довольное, что удалось отогнать птицу, кинулось к частоколу, показывая, что переходит в атаку, а некоторые даже перескочили наружу.

– Сумасшедший дом, – сказал Люська. – Как бы развязаться?

– Как ты думаешь, мог у нас на борту быть вертолет? – спросил я.

– У нас могло быть что угодно…

Наверху опять загудело.

– Во-от придет ка-ра-ва-а-ан! – затянул вкривь и вкось незримый хор. – Он вас съест, большие птицы! И ваши кости раскрошит зубами!

– Сашка, это что за опера? – спросил потрясенный Люська. Но я обалдел – во-первых, до сей поры наши хозяева никогда не пели, а во-вторых, какую же дрянь я перевел на родной язык словом «караван»?

Лни еще попели немного и успокоились. Гул стих. Потом пришел старший.

– Вы правильно сделали, что не стали звать свою птицу, – сообщил он. – Я помню, что вы – люди, летающие на птицах, но ей тут делать нечего. Как только наступит время караванов, мы отдадим вас каравану, если только караван за вас заплатит. И тогда хоть женитесь на своей птице!

– По-моему, оно не наступит никогда… – проворчал Люська.

Если бы не я – его бы точно скормили болотным сороконожкам. А я всегда сглаживал противоречия.