Откушав чая, вкусив стихов и бесед, друзья церемонно раскланялись, и Охапкин, благоговея, и предвкушая восторг от встречи с Прекрасным и Великим, отправился в библиотеку, где испросил у молоденькой библиотекарши стихи Великого Китайского Поэта Дан Сяо-пина.

Девушка, знакомая с крутым нравом строптивого поэта-читателя, растерялась, не зная, как выйти из положения. Наконец, сообразив, посчитала самым безопасным ничего самой не объяснять. Она просто принесла том энциклопедии, раскрытый на статье о Дэн Сяо-пине.

Охапкин прочитал. Густо покраснел, но сумел удержать себя в руках. Он молча встал со стула, вежливо отодвинув его, и вышел, гордо подняв голову, и неся ее как знамя.

Девушка-библиотекарь, вздохнув с облегчением, замела оставшиеся от стула щепки в совок, и села заполнять формуляры.

Охапкин, разгневанный вероломством своего коварного друга, шагал размашистой походкой домой, где его ждал еще одни сюрприз.

На дверях его квартиры ослепительно сияла новенькая медная табличка,

на которой было искусно выгравировано:

Здесь живет ПОЭТ.

Классик Русской, Китайской, и других Великих Литератур,

Старик Охапкин.

псевдоним:

СУ - КИН - СЫН.

Разъяренный Охапкин стукнул слегка кулаком по табличке, которая тут же и отскочила. Вместе с дверями.

После этого происшествия, старик-поэт Охапкин разочаровался окончательно во всем человечестве в целом, и в своем коварном друге в частности. После этого он погрузился в Абсолютно Черную Меланхолию, и в ритмические, вернее, гекзаметрические, волны Античной поэзии и прочей антики. Антика сразу же захватила его пылкое поэтическое воображение в прочный и горячий плен.

Китайская поэтика в целом стала казаться ему слишком умозрительной и остраненной, по сравнении с антикой, где в скованном холоде железных ритмов слышался плеск весел Аргонавтов, тяжелая поступь слонов Ганнибала, размеренный, чеканный шаг непобедимых римских центурий, билась и кипела горячая кровь страстей и страданий.