Охапкин позабыл обо всем и обо всех...

Когда он, наконец, очнулся от чтения и посмотрел на календарь, то, сверившись с дневниковыми записями, пришел к выводу, что две недели достаточный срок для осмысления чудовищности своего поступка, и для раскаяния, и его безалаберный друг должен был за это время осознать "на что он руку поднимал".

Великодушный Охапкин написал ему письмо, в котором сообщал, что принял решение простить Реставратора, при условии, что тот прекратит хулиганские выходки, несоответствующие его возрасту и умственному развитию. Приглашал он его, конечно же, на традиционные чай и беседы, а в самом конце своего послания сообщал, что очень ему полюбилась античная литература. Да так полюбилась, что он просил бы своего друга подобрать ему, Охапкину, пристойный, он вынужден это подчеркнуть особо: пристойный, псевдоним, желательно из античности, что-нибудь римское. Он заранее благодарен, ждет своего друга в гости и все такое прочее...

Потом Охапкин сам отнес письмо на четвертый этаж, позвонил в двери и собственноручно вручил письмо адресату, с которым тут же церемонно раскланялся и пошел домой ожидать ответ.

Реставратор пришел почти следом за ним, и они пили чай. Он очень любил Охапкина, правда, как он сам говорил иногда - частично, при этом утверждая, что любит лучшую часть Охапкина, которая не пишет стихов. Но стихи все-таки слушал, а прощаясь, даже подарил другу желаемый им псевдоним: Сентенций.

Охапкин псевдоним одобрил, правда, глядя в голубые, добрые и детские глаза друга за толстыми стеклами очков, он спросил его прямо: псевдоним без подвоха? На что Реставратор, глядя прямо в глаза суровому Охапкину, торжественно заверил его, что в том возрасте, в котором он, Реставратор, пребывает, шутки неуместны. А в прошлый раз так это его просто бес попутал.

На что Охапкин, весьма резонно, возразил, что если рассматривать поведение Реставратора за все время их знакомства, то бес не просто попутал, а давно и надолго вселился в его оболочку, при этом с большим комфортом и к обоюдному согласию обеих сторон