Реставратор пошаркал на свой пятый, а Охапкин все размышлял: Сентенций, это конечно, звучит гордо, но что-то подозрительно знакомое притаилось в этом псевдониме...

Так и стоял он на площадке, погруженный в думы, пока на эти самые думы не обрушилась со всей своей несокрушимой энергией Рыжая Женька, переполошившая весь подъезд, выясняя отношения с Какашкиным.

- Охапкин! - пропела Женька, проходя в квартиру, и падая в кресло. Охапкин, стихов хочу! И, пока не забыла, - Вы Перстень не находили?

- Перстень? Это что-то вроде как кольцо? Нет, не находил... Гм, перстень... Это так романтично. Если найдете, покажете мне, Женечка?

- Ну конечно же, Охапкин! Всенепременно. А стихи? Дама просит стихов? И про любовь!

Охапкин подбежал к столу, что-то нашел, выбежал на середину комнаты, и продекламировал, подвывая и басом:

Я так Вас когда-то любил!

Любовь мое сердце сожгла!

Теперь я, как чайник остыл,

любовь словно насморк, прошла.

Он смахнул слезу и церемонно поклонился. Женька восторженно захлопала, подбежала к Охапкину и поцеловала его в наклоненную голову.

- Охапкин! Вы - прелесть! И стихи у Вас прелестные!

- Ах, Женечка. Вы меня утешаете. Вот Реставратор говорит, что детство надо сохранить в себе, чтобы не впасть в него на старости лет, начав писать стихи.

- Не верьте ему, Охапкин! Он Вас любит и немножко ревнует к стихам, и чуть-чуть завидует. Вы лучше почитайте еще что-нибудь.

- Для Вас Женечка - всегда! Стих. " Муки творчества".

У машинки "Эрики"

я бегаю в истерике:

ни строки, ни строчечки,

одни крючки да точечки.

Он замер в поклоне, ожидая аплодисментов, которыми Женька его щедро одарила.