Мы с Лаврентием Павловичем козырнули, обозначая перед посторонними субординацию, щёлкнули каблуками и отбыли. Правда, совсем недалеко, минут десять пешего хода. Проклятый прибор, невзлюбивший нас с первых же мгновений, злорадно пискнул, выдвинул откуда-то сбоку лазерную указку и направил луч на ближайший канализационный люк.

Берия спрятал таксометр в саквояж и заявил:

— Да он наверняка бракованный.

— Лаврентий, посмотри мне в глаза, — потребовал я. — Разве делать атомную бомбу было легче?

— Я туда не полезу, — ответил Палыч, не поднимая взгляда.

— Никто и не заставляет.

— Да? — за стёклами пенсне блеснула надежда.

— Конечно! Ты должен сделать это абсолютно добровольно. Вспомни, как наш Такс тебя любил. А вдруг он там лежит весь израненный, истекая кровью, с поломанными крыльями? Ждёт, надеется и верит, считает последние мгновения уходящей жизни, и часы, отделяющие его от спасения. Что ты творишь, Лаврентий Павлович? Разве можно убивать в собаке любовь к человечеству? Не бери грех на душу!

— Такс всегда был мизантропом, — упрямо сопротивлялся Берия, одновременно утирая бегущую по щеке слезинку.

— Ну хорошо, будь по-твоему, не любил он человечество, тем более всё и сразу. А нас?

Бывший железный сталинский нарком печально вздохнул, пробормотал что-то под нос по-грузински, и наклонился к люку, пытаясь его поддеть. Но этого не понадобилось, он сам со скрежетом сдвинулся в сторону и застыл. Лаврентий Палыч отскочил, выхватывая пистолет. Но я успел раньше, и уже держал зияющее отверстие под прицелом. Повисла напряжённая тишина, изредка прерываемая звоном пожарных машин со стороны вокзала.

— Изяслав Родионович, а может туда гранату бросить? — нарушил молчание Берия.

— С ума сошёл? А если это Такс?

Из люка показались дрожащие руки, и прерывистый голос прокричал:

— Нихт бросать граната! Их бин Такс! Я есть выползайт!