– Странно. Раньше такие вещи делались быстрее. О чем же вы говорили?
– О разных вещах. О том, что он предполагал, будто я из Испании, ибо при испанском дворе принят черный цвет. Но теперь он так не думает. Спрашивал, не принадлежу ли я к одному из германских княжеских родов. Это его кровно затрагивает. Ведь Франсуа не только герцог Анжуйский и Туреньский, и граф Фландрский, он еще маркиз священной Риской империи Германской нации, и герцог Люксембургский…
– Вот как? Зигрфрид тоже был герцогом Люксембургским.
– Какой Зигфрид?
– Он правил через двести лет после Ренфруа… и за двести лет до Фулька… впрочем, я перебила тебя.
– Он спрашивал, меня, буду ли я на вечерней службе в Анжерском соборе. Он-то намерен там быть. Ведь враги вечно попрекают его тем, что он ради фламандской либо английской короны готов отречься от истинной веры. Потому принц вынужден поддерживать свою репутацию доброго католика. А потом приглашал меня в свои покои, говорил о каком-то кубке…
Госпожа де Сен-Этьен расхохоталась, откинув голову. Ибо поэты посвятили немало строк (процитировать кои не представляется здесь возможным) знаменитому кубку принца, на котором были изображены всевозможные любовные утехи людей, богов и животных, запечатленных в самых замысловатых позах. Дамы и девицы, получившие приглашение посмотреть на кубок, хорошо знали, что их ожидает.
– Я должна отказаться? – с трепетом спросила Одиль.
– Ни в коем случае. Сегодня последняя ночь, когда луна пребывает в полной силе, дальше она начнет убывать. Кубок – это хорошо, это правильно, он годится для обряда точно так же, как чаша на каменном алтаре.
– Мне что же – придется дать ему приворотное зелье?
– Зелье – это для слабых, не для таких, как мы. Достаточно будет воды того источника.
– Но как же я смогу пронести туда воду? Сначала я должна быть в соборе, а потом – на балу.
– Об этом позабочусь я. Сегодня я надеюсь увеличить свою силу. В собор мне, правда, все равно дорога закрыта, но во дворец я смогу проникнуть. А платье, – предвосхитила она очередной вопрос Одиль, – будет ярко-алым.